Расцвет уральской поэзии длится уже четверть века – не меньше. Расцвет – как рассвет. Не важно, какой он сегодня/сейчас – красивый, дождливый, яркий или дезоксирибонуклеиновый. Важно, что он наступает каждый Божий день. Каждый. Божий. День

Есть у меня знакомые. Брат с сестрой. И у них есть хобби: они составляют генеалогическое древо своей семьи. И вот как-то братец, узнав, что я пишу в газету, попросил меня: «Нельзя ли в газете опубликовать небольшой опус, который он написал недавно об одном из своих двоюродных братьев (а, может, племяннике), следы которого затерялись в Уральском крае... Хотелось бы отыскать его, познакомиться и т.п. Ладно, говорю, давай. Почему не помочь людям? И вот ниже я помещаю этот «опус» – практически без правки...

Рассказ о поэте

Как-то решил я с помощью «Яндекса» попробовать найти одного своего родственника, которого никогда не видел, да, по правде сказать, даже и не знал, как его точно зовут – то ли Владимир, то ли Николай. А был он сыном моего дядьки по матери, которого звали Николай Васильевич. С простой русской фамилией – Котельников. Помню, вернулся он с фронта, молодой, красивый, весёлый парень. Косая сажень в плечах, русые кудри («под Есенина»), голубые глаза – красавец, да и только.

Всё время пел популярные в то время песни: «Катюшу», «Горят костры далёкие», «Гармонь» («Словно замерло всё до рассвета») и др.

Днём мы (пацанята, он ласково называл нас «бездельниками»), накопав червей, вместе с ним пропадали на реке и пруду, рыбачили, плавали на лодке, купались. Ночами он пропадал в селе, возвращаясь под утро и заваливался на несколько часов поспать. Потом он поехал учиться в город Молотов, где учился на физическом факультете местного университета. Писал, что живёт в общежитии и что учёба ему нравится.

Летом, во время каникул, он как-то приехал к родителям (это наши бабушка и дедушка) и привёз с собой свою молодую красавицу-жену. Молодая, красивая, скромная, тоненькая, стройная. Гимнастка. И зовут эту красавицу Эмма. Помню, всем родичам она понравилась.
 

Потом он поехал в Москву, где поступил в аспирантуру на физическом факультете МГУ. Не знаю, что там и как, но, видимо, там он встретил другую. Потому что, как я потом слышал, он развёлся с Эммой (а у неё родился ребёнок) и женился на другой женщине – Валентине. Ну, это была уже полная противоположность Эммы – властная, энергичная, громкоголосая женщина («бой-баба»), которая быстро «подмяла под себя» профессора (а дядька был, очевидно, классным специалистом, поскольку всё последние годы я помню его как профессора и зав. кафедрой физики разных ВУЗов) и взяла его «в ежовые рукавицы», родив ему двух дочерей (что с ними стало потом – не знаю)… Помню, что мы потом долго сочувствовали Эмме. Но это была уже «полностью перевёрнутая страница»…

Чтобы проиллюстрировать «боевой темперамент» его новой подруги (Вали), я пропущу несколько (десятков) лет… Когда я (уже сам учась в Москве и посещая родину во время каникул) ехал через Пермь (как потом стали называть город Молотов), я всегда специально делал остановку в этом городе и заходил в гости к дядьке и «жертвовал собой»: сам я пить не любил, не курил, но «тетя Валя» ничего не могла поделать против «любимого племянника», ради приезда которого дядьке позволялось и крепко выпить, и подымить на кухне… И даже тогда – на протяжении ночи – она несколько раз появлялась на кухне и пыталась «разогнать» нас… Но эта ночь была «наша». Это было святое, и она ретировалась, не солоно хлебавши…

Да, так вот, дядька мой несколько раз пытался заговаривать со мной о своём сыне от первого брака, с которым, он, очевидно, временами виделся. Даже, по-видимому, хотел нас познакомить. Но всё как-то «наступал на горло собственной песне», и это его (мимолётное) желание так и не реализовалось…

И вот теперь я обратился к тов. Яндексу и набрал только два слова: Пермь и Котельников. И сразу же наткнулся на местного поэта Владимира Николаевича, который практически полностью соответствовал «исходным» данным. Отец – физик, Николай Васильевич. Города, где он преподавал, совпадали. Мать звали Эмма Александровна. Она закончила хореографическое училище. Сам наш «герой» тоже учился на физфаке ПГУ, закончил его. Говорят, подавал большие надежды. Но вместо этого предпочёл «переквалифицироваться» в сторожа и стать поэтом…

Что с ним случилось, не знаю, но вот «заразился» и «заболел» он поэзией, и вывезла его «колея» в гуманитарную область (может быть, «злую шутку» сыграли «художественные» гены матери, влияние друзей/подруг или что-то ещё?).
 

Это была преамбула. Теперь я хотел бы познакомить вас с результатами своих «сетевых» исследований…

Котельников Владимир Николаевич  (р. 12. 03. 1953)

Род. в г. Пермь в семье служащих. Окончил Пермский ун-т. Работал в школе-интернате (1976—77), в Естественно-научном институте Пермского ун-та (1977—82), во вневедомственной охране (1982—97). Сторож Центра научно-технической информации в Перми (с 1999). Печатается как поэт с 1979. Автор кн. стихов: Окна. Пермь, фонд «Юрятин», 1996. Печатается в журнале «Дружба Народов» (2000, № 6; предисловие В. Абашева). Член СП России (1998). Живет в Перми.

По материалам анкеты.

Котельников Владимир Николаевич

Котельников Владимир Николаевич (12.03.1953, Пермь), поэт. Окончил физический факультет ПГУ как специалист по теоретической физике. Работал в ПГУ, затем по преимуществу сторожем. В 1980-е посещал литобъединение при Пермской писательской организации. Публикации начали выходить в 90-е годы: в журналах «Дружба народов», «Арион», в хрестоматии «Родное Прикамье (20 век)» (Пермь, 2001), в Антологии «Современная уральская поэзия» (Челябинск, 2003). Автор двух книг, изданных фондом «Юрятин»: Окна. Пермь, 1996; На край земного сна. Пермь, 2002.

12.03.1953, Пермь

Библиографии

Маргиналы: урал. андеграунд: живые лица погибшей литературы / авт.– сост. А. А. Сидякина. Челябинск: Фонд «Галерея», 2004. 312 с., [16] л. ил., портр. 
  

Котельников, Владимир Николаевич (р. 12. 03. 1953)

Род. в г. Пермь в семье служащих. Окончил Пермский ун-т. Работал в школе-интернате (1976—77), в Естественно-науч. институте Пермского ун-та (1977—82), во вневедомственной охране (1982—97). Сторож Центра научно-технической информации в Перми (с 1999).

Печатается как поэт с 1979. Автор кн. стихов: Окна. Пермь, фонд «Юрятин», 1996. Печатается в журнале «ДН» (2000, № 6; предисловие В. Абашева).

Член СП России (1998). Живет в Перми.
 

ФОНД «ЮРЯТИН», ОБЩЕСТВЕННЫЙ ФОНД КУЛЬТУРЫ

ФОНД «ЮРЯТИН», ОБЩЕСТВЕННЫЙ ФОНД КУЛЬТУРЫ. Создан в 1994 г. филологами Пермского государственного университета в 1994 г. (председатель – доктор филологических наук В. В. Абашев).

Среди целей и задач Фонда «Юрятин» – всемерное содействие творческим инициативам пермских авторов. В сфере деятельности Фонда преобладают литературные интересы, что отражено в названии (Юрятин – имя уральского города из романа Б. Пастернака «Доктор Живаго», прототипом которого стала Пермь). [Пермь — прообраз Юрятина]

Программа Фонда объединяет три взаимосвязанных направления: книгоиздание, творческие контакты, исследования. За пять лет работы Фондом «Юрятин» выпущено более пятнадцати книг пермских, уральских авторов, а также поэтов русской диаспоры США и стран Европы. Изданные Фондом в серии «Ротонда» книга стихов уральского поэта В. Кальпиди «Мерцание» (1995) и сборник прозы пермской писательницы Н. Горлановой «Вся Пермь» (1997) стали литературными событиями российского масштаба и получили высокую оценку ведущих журнальных критиков.

Серия «Сигнальный экземпляр» выпускает в свет первые книги начинающих пермских авторов (среди них: «Окна» В. Котельникова, «Золотая игра» В. Ракова, «Центр дождя» А. Колобянина, «Зимний футбол» Г. Данского и др.) В серии «Пенаты» (историко-литературные издания, посвященные прошлому Пермского края) вышли поэма А. Какорина «Священная седмерица святых просветителей Пермской страны», переиздание которой приурочено к 600-летней годовщине кончины св. Стефана Великопермского, а также сборники городского фельетона «Пермяки. Антология пермской фельетонистики конца 19 – начала 20 в.» и «Прогулки по старой Перми» – материалы которых легли в основу театрализованного представления «Все та же Пермь…» (март 1997 г.), поставленного режиссером Д. Заболотских при участии актеров пермского ТЮЗа В. Шульги и А. Смирнова.

Идея воскрешения культурной памяти города объединяет историко-краеведческие устремления Фонда с современным литературно-художественным контекстом. Эта идея легла в основу проведенной сотрудниками Фонда Международной научно-практической конференции по региональной культурной проблематике «Пермская поэтосфера: проект и реальность» (1994 г.).

На протяжении четырех лет Фонд «Юрятин» совместно с городской библиотекой им. Пушкина проводит программу творческих вечеров «Литературные Среды в Доме Смышляева». Название цикла глубоко символично: вечера проходят в здании, принадлежавшем в прошлом веке семье выдающегося пермского просветителя, краеведа и общественного деятеля Д. Д. Смышляева.

В рамках «Литературных Сред» по приглашению Фонда в Перми побывали ведущие российские поэты и прозаики: И. Жданов, А. Парщиков, Т. Кибиров, О. Седакова, Д. Пригов, С. Гандлевский, А. Кушнер, А.Вознесенский, В. Кальпиди, Л. Рубинштейн. Широкую популярность в Перми приобрела акция Фонда «Пушкин каждый день», посвященная 200-летию со дня рождения великого поэта – размещение постеров с пушкинскими стихами в общественном транспорте. Этот проект влился в движение по усилению роли поэзии в жизни современного общества, начатое И. Бродским – «Poetry in motion».

Культуртрегерская деятельность Фонда «Юрятин» заслужила признание в самых широких общественных кругах. В 1997 г. он стал лауреатом областного конкурса в сфере культуры и искусства.

Лит.: Абашев В. В. Из Юрятина пишут // Знамя. 1994. № 9; Парщиков А. Треугольник Урала // Эстет. 1995. № 1; Штраус О. Город «Юрятин» и его обитатели // Звезда. 1996. 14 июня. С. 13; Абашев В. Фонд «Юрятин» // Соль Земли Прикамской: гостевая книга. Пермь, 1997; Васильева Н. «Юрятин» – город без пошлости // Звезда. 1997. 27 февр.; Басинский П. Путешествие в Юрятин // Лит. газ. 1997. 23 апр.; Гребенкин А. За гранью: Что-то творится в последние годы в литературной жизни Перми // Звезда. 1997. 24 мая; Тарасова М. Это – «поступок»: [отклик на статью А.Гребенкина] / М. Тарасова, Н. Беляева, А. Стреляева // Звезда. 1997. 14 июня. С. 15; Масальцева Т. В Пермь, как в поэтическую Мекку: [Фонд «Юрятин» – организатор «Лит. сред в Доме Смышляева"] / Беседовала Е.Зайцева. // Перм. новости. 1997. 25 апр. (N 65). С. 13; Вознесенский А. На виртуальном ветру. М.: Вагриус, 1998. 478 с., 16 л. ил.

А. А. Сидякина
 

Котельников Владимир Николаевич
 

(12.03.1953, г. Пермь), поэт.

Родился в семье служащих. Отец, Николай Васильевич Котельников, из старого уральского казацкого рода, по образованию физик, преподавал в Перми, Москве, Тамбове. Мать окончила Пермское хореографическое училище, затем строительный техникум, а после педагогический институт по специальности «физическое воспитание» и до пенсии работала преподавателем физкультуры.

Окончил физический факультет Пермского государственного университета. По распределению работал физиком в пермском интернате № 2. Через год вернулся в университет младшим научным сотрудником.

«Основное занятие – созерцание наружного и внутреннего бытия. Пишу согласно правилу: профессиональный поэт – звучит хуже, чем профессиональный пророк», – говорит о себе В. Котельников.

Член Союза писателей с 1999 г.

Публиковался в журналах: «Анконостъ» (М., 1997, № 4), «Арион» (М., 1999, № 4), «Дружба народов» (М., 2000, № 6), «Литературная Пермь» (Пермь, 2000, № 2), а также в коллективном сборнике «Взойди моя звезда» (Пермь, 1995).

В 2001 г. получил грант городской администрации на выпуск книги стихов.
 

Основное издание: Окна: Стихотворения / Худож. А. Амирханов. – Пермь: Фонд «Юрятин», 1996. – 76 с. (Сигнальный экз.; Вып. 3).

Инф.: CD-энциклопедия «История пермской книги». – ПГОУБ им.Горького, 2001.
 

Владимир Николаевич Котельников
Окна
: [Стихи] / Владимир Котельников
68,[3] с. 17 см – Пермь Фонд «Юрятин» : Изд-во Перм. ун-та 1996

Артмозаика – Растворимый сыплет снег...

Владимир Котельников родился в 1953 году в Перми. Окончил физический факультет университета в 1976 году вместе с Александром Захлевных, Константином Вяткиным, Юрием Пинягиным, Михаилом Кацем, Григорием Хаитом и другими известными у нас учеными. Котельников занимался теоретической физикой. На курсе считался одним из самых талантливых. Однако физике неожиданно предпочел лирику и трудную судьбу провинциального литератора.

Сегодня он член Союза писателей России. Автор двух книг стихов. Среди пермских писателей едва ли не единственный (помимо Нины Горлановой), о ком биографическая справка «пермский» сообщает много больше, чем анкетная ссылка на место жительства. Владимир Котельников – настоящий поэт города, городской повседневности. Живет он в микрорайоне, сплошь застроенном пятиэтажками – хрущобами, где удручающе однообразные шеренги коробок из грязно-серого силикатного кирпича с начала мая погружаются в зелень и пух тополей. Во дворах с утра до ночи вертится тогда неугомонная карусель из ребятишек, собак и разноцветных кошек, старухи греются на скамейках, доминошники стучат по дощатым столам.

Здесь подбирает свои стихи Владимир Котельников. Они совершенно обыкновенны для беглого взгляда. Уличные сценки, детали повседневности, простота и ясность. Надо вчитываться, схватывая нюансы и удерживая воздушную перспективу целого. Тогда проявляется общая картина, прорезывается дальний горизонт – пермский миф. Сквозь городскую повседневность неотступно сквозит иное. Отсюда преобладающая интонация стихов – бесконечное прощание.

Автор двух книг: «Окна», Пермь, 1996; «На край земного сна», Пермь,2002. Стихи опубликованы в журнале «Дружба народов».

***

Светится Луны лицо рябое.
Полночь. По объектам сторожа
Жертвами возможного разбоя
Ходят, как по лезвию ножа.

Звездная загадывает карта
Премию одним – за маяту,
Выговор другим, другим – инфаркта
Рецидив на вверенном посту.

Правила растерзанного КЗоТа
Даже бригадир не знает, ведь
Это слишком легкая работа –
Бодрствовать, трусить и терпеть.

ПАМЯТИ РУСИЧА

«Пожить бы целомудренно и строго...»
Покойного цитируем, увы.
Пусть времени прошло еще немного –
Из петли не воротишь головы.

Хотелось на арапа прокатиться,
Пижоня под питомца пиерид...
Кто мог из нас предвидеть, что столица
К заочности его приговорит?

Классическая строчка есть у Фета:
«Вдруг колокол – и все уяснено...»,
Так и провинциального поэта
Сразила мысль о счастье: «Вот оно!»

Запамятовал о строфе картавой,
Чудесный возраст – 28 лет,
И где попало упивался славой
Форматом со студенческий билет.

С крыла Пегаса – на крыло Амура,
Покамест зеленела трын-трава,
И мы не знали, что литература
Без жертвы человеческой мертва.

* * *
 

Незнакомое окошко.
Непредвиденный ночлег.
В темноте по чайной ложке
Растворимый сыплет снег.

На столе бутылка водки
И закусочный поднос.
С виду ласковый и кроткий,
Под столом хозяйский пес.

«Сколько выпито!» – «Немало,
Осень жизни на носу». –
«Что упало, то пропало». –
«Если резать колбасу».

Достается пачка фото.
Биография ясна.
Школа. Техникум. Работа.
Мама. Армия, Жена.

Все у нас, у русских, просто.
Даже проще букваря:
От роддома – до погоста,
От соска – до стопаря.

Продолжается беседа
Про загубленную Русь...
Утром, точно, я уеду,
Точно, сразу, как проснусь.

***
 

Дворик, столик, тополь бритый,
Бельевых сплетенье уз,
И, хозяйкой позабытых,
Парус розовых рейтуз.

И, рассадник безобразий,
Ссор семейных, пьяных драк,
Детских слез и взрослых связей,
Спит пустующий барак.

Как и прежде, хмур и скуден
Этот заводской приют,
Где за гранью жутких буден
Все еще победу ждут.
 

***
 

Хоть показалась ночь совсем короткой
Не согревает быстрая ходьба,
На лужах лед, и ледяной бородкой
Оделась водосточная труба.

Макает в горсть прохожий сигарету,
В карманах мальчик греет кулачки,
И, точно прошлогоднюю газету,
Сметает дворник снежные клочки.

Постукивают женские котурны,
Не город, а заштатный городок,
Где грустно проверять обязан урны
Потерянный хозяевами дог.
 

***
 

О чем в подъезде плачет кошка?
Вопрос, поставленный ребром,
Решаю, глядя за окошко
Из опостылевших хором

А там на сырость поролона,
Весенней праздности чужда,
Взирает белая ворона
Из разоренного гнезда.
 

***
 

И стол качается и шкаф,
А лампочка – еще сильней.
Жилье – как тесный батискаф,
Готовый кануть в мир теней.

Нащупывает пульс рука,
Для акванавта – слишком част.
И след простыл материка,
И тело – истинный балласт.

Рефрен больничного листа:
За этим парнем нужен глаз.
И ни души. И неспроста
За дверью лает водолаз.
 

***
 

Гудит мотор на вираже
Дюралюминиевой пташки,
А по асфальтовой меже
Ползут железные букашки.

Большой заводище вдали
К земле припал рогатым змеем,
И вьют стальные журавли
Повсюду гнездышки пигмеям.

И солнце жарит без конца,
Как будто родиной избрало
Удел хромого кузнеца
В Элладе Среднего Урала.

***

Запорошенных урн огарки,
Ограда в серебре канвы,
На стреме у кирпичной арки
Сугробы, как морские львы.

Да эта улочка, по слухам,
Ведет неведомо куда,
Одетая бесплотным пухом
Инверсионного следа.

И хорошо ничтожным чином,
Не обозначенным нигде,
К воздушным приобщась пучинам,
Пойти по облачной гряде.

Морозным счастьем спозаранок,
От сытой важности далек,
Вокруг, к тебе летящих санок,
Завьется легкий пуделек.

И пропадешь в стихии птичьей,
Возвышенный блюдя устав –
Пусть в самом сером из обличий,
Но словно руки распластав.

Владимир Котельников

ЖУРНАЛ «ПЕРМСКИЙ ГОСУДАРСТВЕННЫЙ УНИВЕРСИТЕТ» – 2003 Г.

Один из авторов Антологии:

Антология современной уральской поэзии (1997 – 2003 гг.)

Антология

Издательство: Фонд Галерея, 2003 г.
Твердый переплет, 272 стр.
ISBN 5-829-0375-9
Тираж: 1000 экз.
Формат: 70x108/16

От издателя

«Современная уральская поэзия – это единый психогеологический ландшафт и единая климатическая макроэстетика, скрепленные пластилиновой опалубкой единого информационного поэтического пространства. Это пространство ощущается большинством участников процесса как несомненное, четко персонифицированное и ценностное явление. При таком положении уже не существенно, как дела обстоят с точки зрения «объективной реальности».

Расцвет уральской поэзии длится уже четверть века – не меньше. Расцвет – как рассвет. Не важно, какой он сегодня/сейчас – красивый, дождливый, яркий или дезоксирибонуклеиновый. Важно, что он наступает каждый Божий день. Каждый. Божий. День».
 

(Виталий Кальпиди. Из предисловия к книге «Антология современной уральской поэзии (1997 – 2003 гг.»)).
 

Альманах «Литературная Пермь», №1, 2003

Владимир Котельников
 

Как трудно приниматься за стихи
Когда ни смеха в горле, ни слезы,
И за окошком вместо чепухи,
Пух плавает в отсутствии грозы.
 

Очередной нечаянный затвор,
Волнистый дым немытого стекла, —
Чем дышит помещенный в печку двор —
Неважно для хрущевского угла.
 

И ни на грош не сделаться умней,
За недостатком должного чутья,
От полного собрания теней,
Лежащих на границе бытия.

* * *
 

Седого мужчину запойного вида,
Державшего тертым себя калачом,
По вешней распутице кариатида
Вела, подперев подростковым плечом.
 

Ловчей и нежнее иные медведи,
Пожалуй, того удальца, ну и пусть,
На маленьком личике уличной леди
Сквозь пудру прощальная теплилась грусть.
 

И не было видно наивной бедняжке,
Что около сумочки дамской мелькал -
Не солнечный зайчик от импортной пряжки,
А рыжей породы голодный шакал.

Владимир Котельников

Биография

Я родился в 1953 году в промышленном центре Западного Урала, городе Молотове, которому позже вернули прежнее название Пермь. Так оказалось, что у места, где я появился на свет, два имени и два лица: одно женское — Пермь, а второе мужское – Молотов.

Жили, как все, трудно. Поначалу семья размещалась в гардеробе техникума, потом в бараке, когда бабушка (Гусева Валентина Васильевна) вышла на пенсию — нам предоставили коммуналку. Бабушка была строга, она хотела видеть дочь и внука инженерами. Моя мать действительно после хореографического училища окончила строительный техникум, пробыв в инженерах, до поступления на физвос пединститута. Мне же не запрещали рисовать, но мечта о художественной студии…Увы, без поощрения медленно разложилась, мучая несбыточностью.

Жизнь рабочей окраины вращалась вокруг огромного завода. На утреннюю смену трамваи шли переполненными — люди висели на поручнях, ехали на колбасе, даже на крыше. Рев испытательных стендов прерывал уроки в школе, где я учился. На экскурсии нас водили по гремящим цехам, а в октябрята и пионеры принимали в шикарном заводском дворце культуры.

12–ти лет я, по настоянию матери (Эммы Александровны Котельниковой) переехал к отчиму, Борису Агееву. Угол Кирсанова и Кирова, маленькая квартирка, сыгравшая роковую роль не только в моей судьбе, но в судьбах сотен разных людей — из-за дела Веденеева-Воробьева.

Надо заметить, что отец Бориса, Сергей Алексеевич, тогда подполковник в отставке, в Отечественную служил политработником Амурской флотилии. Его дом всем — от распорядка дня, до кухонной посуды — напоминал военный корабль. Ценились дисциплина и ответственность. На праздник собирались фронтовики, они не говорили — где воевали, они говорили — что освобождали.

А вот у сына Сергея Алексеевича жилье представляло диаметральный вариант. Никакого порядка и метания по верхушкам искусства и наук. Баян, авиамоделизм, философия, самодельные трансформаторы, крейсерские яхты. Среди увлечений Бориса оказались и стихи, но кто бы видел его книжную полку! Тарковский и Сталин, Лу Ю и Тулуз-Лoтрек, Пушкин и Конан Дойл.

Из этого хаоса я вынырнул, поступив в математический класс школы № 9 и возвратясь к бабушке. Основательно занявшись естественными предметами, я через пару лет продолжил образование в пермском университете, который закончил с дипломом физика-теоретика. Однако научная карьера не складывалась, зато сказались тесные отношения со студентами филфака — будущим журналистом Борисом Филиным, будущим доктором филологии Владимиром Абашевым, будущим прозаиком Виталием Богомоловым. Они были лидерами целого круга гуманитариев.

И под влиянием этого круга дело обернулось так, что физика стала для меня чем-то вроде хобби, а ее место заняла практическая литература. По наивности я сразу обратился в Москву, ответила К. Васильева, сначала отпиской, потом обстоятельным письмом. Она-то и направила меня в местное отделение союза писателей, где я занимался сначала под присмотром Анатолия Григорьевича Гребнева, потом — Федора Сергеевича Вострикова, ну а потом по рекомендации обоих плюс Виталия Анатольевича Богомолова очутился в числе членов союза писателей России. Собственно же литературную жизнь невозможно поместить в рамки биографии, наверное, нужен роман — самого что ни на есть драматического содержания.

Основные публикации:
 

Взойди, моя звезда. Стихи Пермь, 1995.
Владимир Котельников. Окна. Пермь, 1996.
Арион. Журнал поэзии. Москва, 1999, № 4
Дружба народов. Москва, 2000, № 6
Владимир Котельников. На край земного сна. Пермь, 2002.
Литературная Пермь. Историко-литературный журнал. Пермь, 2002, № 2.
Литературная Пермь. Историко-литературный журнал. Пермь, 2003, № 1.
Антология. Современная уральская поэзия (1997-2003гг.) Екатеринбург, 2003.
 

Опубликовано в журнале: «Уральская новь» 2003, №16
 

Владимир Котельников

Котельников Владимир Николаевич родился в 1953 в Перми. Окончил в 1976 Пермский университет как специалист по теоретической физике. Автор двух книг: «Окна» (Пермь, 1996); «На край земного сна» (Пермь, 2002). Публиковался в журнале «Дружба народов». Живет в Перми.

* * *

Светится Луны лицо рябое.
Полночь. По объектам сторожа
Жертвами возможного разбоя
Ходят, как по лезвию ножа.

Звёздная загадывает карта
Премию одним – за маяту,
Выговор другим, другим – инфаркта
Рецидив на вверенном посту.

Правила растерзанного КЗоТа
Даже бригадир не знает, ведь
Это слишком лёгкая работа -
Бодрствовать, трусить и терпеть.

* * *

(1995)
 

Зарою свой талант.
А. Решетов

Что делать бесталанному поэту?
Он гривеннику на кармане рад -
И зарывает в сотый раз монету,
В виду имея суетность наград.

Заманчиво, видать, к бумажным грёзам
Приверженность храня, в конце концов
Нечаянно проснуться новым Крезом
В краю непроходимых мудрецов.

* * *

(1998)

Памяти Русича

«Пожить бы целомудренно и строго...»
Покойного цитируем, увы.
Пусть времени прошло ещё немного -
Из петли не воротишь головы.

Хотелось на арапа прокатиться,
Пижоня под питомца пиерид...
Кто мог из нас предвидеть, что столица
К заочности его приговорит?

Классическая строчка есть у Фета:
«Вдруг колокол – и все уяснено...»,
Так и провинциального поэта
Сразила мысль о счастье: «Вот оно!»

Запамятовал о строфе картавой,
Чудесный возраст – 28 лет,
И где попало упивался славой
Форматом со студенческий билет.

С крыла Пегаса – на крыло Амура,
Покамест зеленела трын-трава,
И мы не знали, что литература
Без жертвы человеческой мертва.

* * *

(2001)
 

Наивен вещий голосок
Поэта местного значенья,
Мыть осуждённого песок
На всю катушку злоключенья.

Ах, как хотелось бы ему
Блестящей пылью похвалиться -
По деревенскому клейму
Истосковалась-де столица.

И в жирный снег ли, в страдный зной
Везет на суд чужого дяди,
Пока что в центр областной,
Золотоносные тетради.

А там – российская беда
Взяла, скрутила, поборола...
И он сгорает со стыда,
Как на костре Савонарола.

* * *

(1997)

Незнакомое окошко.
Непредвиденный ночлег.
В темноте по чайной ложке
Растворимый сыплет снег.

На столе бутылка водки
И закусочный поднос.
С виду ласковый и кроткий,
Под столом хозяйский пёс.

«Сколько выпито!» – «Немало,
Осень жизни на носу». –
«Что упало, то пропало». -
«Если резать колбасу».

Достается пачка фото.
Биография ясна.
Школа. Техникум. Работа.
Мама. Армия. Жена.

Всё у нас, у русских, просто.
Даже проще букваря:
От роддома – до погоста,
От соска – до стопаря.

Продолжается беседа
Про загубленную Русь...
Утром, точно, я уеду,
Точно, сразу, как проснусь.

* * *

(1998)
 

Набита трубка, полный кубок выпит,
Прорыт канал, верфь сооружена,
Нечаянно в полуночный Египет
Превращена восточная страна.

Кичится властью табельное племя,
А царь – чернорабочего черней,
Хотя указом назначает время
Пиров и собирания камней.

Попробуй, Запад, объясни причину:
Зачем монарх работал на станках
И службу проходил от чина к чину,
Пускай в гвардейских, но своих войсках?

Да на фиг нам нужна была Европа,
Но мы окно пробили на ура,
Чтобы проверить на предмет потопа
Невероятный замысел Петра.

* * *

(1998)
 

Удар грохочет за ударом...
И, от холодных струй темна,
Вздымается над тротуаром
Забора ветхого волна.

И, точно поражённый роком
Корабль с поврежденным дном,
Дав крен, в сырую землю боком
Бревенчатый уходит дом.

И, по свирепству урагана,
На шатком мостике крыльца
Легко признать за капитана
Опохмелённого жильца.

* * *

(1997)
 

Газон не хуже, чем поляна,-
И ты ничуть не поумнел:
Не знаешь, где цветы тимьяна,
Где лютик здесь и где прострел.

На городскую глядя ниву,
Под общим именем – трава,
Определишь одну крапиву,
Иван, не помнящий родства.

* * *

(1997)
 

Пора смириться с участью бродяги -
Оставь едва обжитые места
И, перейдя через пустырь бумаги,
Сверни поспешно за угол листа.

Чтобы не мог читатель усомниться,
Ты ветром тем же по миру гоним,
И на открытой наугад странице
Одной секундой разминулся с ним.

* * *
 

Дворик, столик, тополь бритый,
Бельевых сплетенье уз,
И, хозяйкой позабытый,
Парус розовых рейтуз.

И, рассадник безобразий,
Ссор семейных, пьяных драк,
Детских слёз и взрослых связей,
Спит пустующий барак.

Как и прежде, хмур и скуден
Этот заводской приют,
Где за гранью жутких буден
Всё ещё победу ждут.

* * *
 

Хоть показалась ночь совсем короткой -
Не согревает быстрая ходьба,
На лужах лёд, и ледяной бородкой
Оделась водосточная труба.

Макает в горсть прохожий сигарету,
В карманах мальчик греет кулачки,
И, точно прошлогоднюю газету,
Сметает дворник снежные клочки.

Постукивают женские котурны,
Не город, а заштатный городок,
Где грустно проверять обязан урны
Потерянный хозяевами дог.

* * *
 

О чём в подъезде плачет кошка?
Вопрос, поставленный ребром,
Решаю, глядя за окошко
Из опостылевших хором.

А там на сырость поролона,
Весенней праздности чужда,
Взирает белая ворона
Из разорённого гнезда.

* * *
 

Насколько раньше радовали встречи,
Теперь легки недели взаперти,
И кажется – бессмысленнее речи
На этом свете дара не найти.

И если даже, следуя привычке,
Склонится над бумагой голова -
Ты, словно санитар психиатрички,
Лишь связывать пытаешься слова.

* * *
 

И стол качается, и шкаф,
А лампочка – ещё сильней.
Жильё – как тесный батискаф,
Готовый кануть в мир теней.

Нащупывает пульс рука,
Для акванавта – слишком част.
И след простыл материка,
И тело – истинный балласт.

Рефрен больничного листа:
За этим парнем нужен глаз.
И ни души. И неспроста
За дверью лает водолаз.

* * *
 

Гудит мотор на вираже
Дюралюминиевой пташки,
А по асфальтовой меже
Ползут железные букашки.

Большой заводище вдали
К земле припал рогатым змеем,
И вьют стальные журавли
Повсюду гнёздышки пигмеям.

И солнце жарит без конца,
Как будто родиной избрало
Удел хромого кузнеца
В Элладе Среднего Урала.

* * *
 

Запорошенных урн огарки,
Ограда в серебре канвы,
На стрёме у кирпичной арки
Сугробы, как морские львы.

Да эта улочка, по слухам,
Ведёт неведомо куда,
Одетая бесплотным пухом
Инверсионного следа.

И хорошо ничтожным чином,
Не обозначенным нигде,
К воздушным приобщась пучинам,
Пойти по облачной гряде.

Морозным счастьем спозаранок,
От сытой важности далек,
Вокруг к тебе летящих санок,
Завьется лёгкий пуделёк.

И пропадёшь в стихии птичьей,
Возвышенный блюдя устав -
Пусть в самом сером из обличий,
Но словно руки распластав.

––––––––––

= Вот так вот, коротенько и конспективно... Может быть, эта заметочка попадётся на глаза кому-нибудь из пермяков, и он/она узнает местного поэта-земляка, а потом, глядишь и поможет ему связаться со своими родственниками... Так будут налажены давние родственные связи, о которых обе стороны до недавнего времени фактически ничего и не знали. Всё-таки, великое это изобретение – Интернет...